Е.В. Косилова - Категории в метафизике

Е.В. Косилова

Категории в метафизике

Существует несколько основных значений, в которых употребляется понятие "категория":

1. Одно из исчерпывающего набора наиболее общих понятий, описывающих бытие. В таком значении вводит понятие "категория" Аристотель. Можно сравнить этот подход с попыткой задать систему координат для описания всего происходящего в мире. У нее будет ортогональный базис, категории будут соответствовать названиям осей, измерений этого базиса. Скажем, если мы рисуем двумерный график процесса, у нас две ортогональные оси - время и величина какого-то показателя (температуры, допустим). Что будет, если мы захотим описать ВСЕ происходящее? Сколько осей нам понадобится? Это зависит от того, на сколько вопросов нужно ответить. Аристотель считает, что это десять вопросов, грубо говоря: кто, что, где, когда, зачем, почему... И так мы можем описать что угодно. Позже Бенвенист справедливо указывает, что этот подход слишком сильно завязан на язык . Сколько мы можем видов разных предложений построить в языке, точнее говоря, сколько мы можем задать различных вопросов, сколько у нас и будет категорий. Обо всем мы должны ответить на категориальные вопросы, которые мы кратко обозначим "Что, где, когда". Что? - категория сущности. Кто? - категория агента действия, субъекта. Когда? - категория времени. Сколько? - категория количества. И так далее.

Как бы ни шла история мысли, но стремление "разложить по базису" всегда остается. Никакое систематическое мышление не может уйти от него. Поэтому после Аристотеля существовали другие аналогичные наборы категорий для исчерпывающего описания всего, о которых мы поговорим дальше.

2. Ключевое по смыслу понятие из описания либо из рассуждения. В этом смысле можно говорить, например, о "категориях добра и зла", "категории вечности" и тому подобное. Поскольку в таком понимании "категория" совсем не обязана быть простой, любой текст, оперирующий достаточно сложным ключевым понятием, приводит к появлению веера вторичных текстов, раскладывающих его ключевую категорию на более "простые". Желание найти самые простые понятия, из которых складываются все остальные, более сложные, является семантическим аналогом аристотелевского ортогонального базиса, только не в применении к бытию, а в применении к его описанию, к языку, к системе понятий. В этом смысле логично назвать чем-то вроде "первичной категории" любое неопределимое понятие, которое используется для определения других понятий в систематическом тексте.

Две парадигмы в учении о категориях

1. Аристотелевская парадигма: ортогональный базис

Парадигм будет две. Одна принадлежит Аристотелю. Второй подход давайте назовем делезовским.

Аристотелевский подход родился, видимо, в полемике с Платоном. Платон вводит весьма странную и на первый взгляд произвольную систему категорий для описания бытия: покой, движение, тожественное и иное. Все они так вводятся, что отсылают друг к другу.

Для аристотелевского подхода характерна, я думаю, именно идея базиса, то есть стремление сделать категории независимыми друг от друга, чтобы в то же время их набор описывал бытие полностью. Этос базиса, если можно так выразиться, задается в логике посредством идеи правильной классификации: такая классификация должна быть исчерпывающей и исключающей.

Перечислять категории Аристотеля я не буду, все их знают. Огромную долю того, что мы сейчас понимаем под описанием бытия, принимала на себя одна категория "сущность".

Долгое время господствовала традиция, которая видоизменяла базис, но в целом оставляла идею базиса. В неоплатонизме и христианстве поиски переместились ввысь, к трансцендентному. Августин, например, вводит систему трансценденталий (общих отношений сущего): сущее, нечто, вещь, единое, истинное, благо. Она не очень убедительна, но это был шаг на пути к тому, чтобы приписывать категориальный статус самым общим вещам, из которых позже выделилась знаменитая система трех категорий: вещь-свойство-отношение.

Кантовский трансцендентальный поворот опять изменяет онтологические место, где нужно искать категории, это у него рассудок человека. Но идея ортогонального базиса у него просматривается явно: двенадцати перечисленных им категорий, по его мысли, должно хватить для того, чтобы синтезировать любую картину мира, от повседневной до научной. Гегель - отступник от трансцендентальной парадигмы в том смысле, что у него категории развиваются, но это оказалось не очень продуктивно для работы, разве лишь для констатации. До упора идею ортогонального базиса доводит Гуссерль: категорий у него столько, сколько онтологических регионов.

Интересно было бы узнать, что такое у Гете прафеномен, возможно, это что-то типа идеи ортогонального базиса всех природных явлений.

Лингвистический поворот дал начало второй парадигме, то есть смены категории концептом. Но в рамках аристотелевской парадигмы лингвисты тоже работали: этот подход представлен Вежбицкой, Войшвилло, в психологическом варианте этим занимался Лурия. Какие есть простейшие понятия, которые далее не разложимы на другие понятия? Назовем их "признаки" и представим каждое сложное понятие как их конъюнкцию. Нечто типа "прафеномена" в языке. Отступник здесь был Витгенштейн, который очень настаивал на том, что понятия не "имеют значение", а употребляются. Каждое понятие не разлагается на простейшие, а отсылает к множеству понятий, соседних с ним в семантической сети.

Проблема описания категорий в парадигме ортогонального базиса

Ортогональный базис вводится для того, чтобы полно и корректно описать бытие. Достаточно быстро, а именно у самого же Аристотеля, стремление раскладывать описание на категории приводит к выделению "категории категории", то есть к тому, что этот подход рефлексивно замыкается. Как должен располагаться базис описания текста по отношению к категориальному базису самого текста? Из каких категорий должен он состоять? У Аристотеля трудно найти ответ на этот вопрос. Поэтому мы можем сказать, что аристотелевский подход не выдерживает необходимой глубины рефлексии.

Другими словами: категории описывают бытие, но как описать сами категории? Аристотель не замечает эту трудность. Он понимает философию именно как науку о первоначалах, она должна описывать простую реальность категорий. Пример: у нас есть категория "когда". Ее реальность - время. Значит, нужно рассказать о времени. И Аристотель рассказывает о времени в "Физике", кн.4, гл. 10. А до этого - о месте, в соответствии с категорией "где".

Как возможна философия как наука о первоначалах, если категории независимы друг от друга? На первый взгляд никак. Если независимы, значит, не выражаются друг через друга. На самом деле - при помощи языка. При характерном для онтологии Аристотеля смешении плана изучения и плана выражения проблема даже не видна. Но если планы развести, станет ясна метафорическая функция языка. Нельзя помыслить время при помощи пространства, например. Но его кое-как можно помыслить при помощи слова "время" (категорией Аристотель называет слово). Само слово "время" не носит характера той реальности, которую описывает, оно не состоит из прошлого и будущего, не течет. Оно нас отсылает к тому, что мы за ним смутно чувствуем и понимаем. А чтобы сказать побольше, задействуются языковые метафоры, например, пространственные: "в прошлом", "в будущем".

2. Подход Делеза: концепт

Обращаясь ко второму смыслу, в котором употребляется слово "категория" - некое ключевое понятие текста - мы понимаем, что тут речь совсем не о том, и лучше бы говорить не "категория", а как-нибудь по-другому.

Тут центральные герои - Делез и Гваттари. Они ставят в центр своего понимания философии концепт. Этот как раз то, что мы назвали "категория во втором смысле", но не отягощенное предыдущими смыслами.

У концепта нет проблем, например, рефлексии. Очень даже запросто может быть концепт концепта. Концепт мыслится как сложное понятие, которое иногда вполне может быть разложено на более простые, а иногда не может, то есть этот подход не входит в принципиальное противоречие с первым подходом. Как выше было замечено, анализ концепта порождает веер вторичных аналитических текстов (веер, потому что некоторые из этих вторичных текстов в свою очередь индуцируют вторичные тексты, получается прямо волновой фронт по Гюйгенсу). Некоторые концепты ставятся в определенное отношение друг с другом, например, они могут соотноситься друг с другом как синонимы, антонимы, родительские и дочерние концепты, взаимодополняющие концепты и так далее. Совокупность текстов, оперирующих множеством одних и тех концептов, и вторичных текстов, которые их анализируют, представляет собой дискурс.

Обычно предполагается, что каждый из участников дискурса знает значение каждого концепта, которым оперирует (а также, если он пишет вторичный аналитический текст, знает значения всех простых базисных концептов), хотя позже мы увидим, что это не обязательно так.

Что характеризует концепт? Делез и Гваттари отвечают так:

1. Сложность. Каждый концепт состоит из других концептов.

2. Связь с проблемой. Концепт рождается не просто так, а в ответ на некий вопрос.

3. Историчность. Каждый концепт родился не сейчас.

4. Взаимоотношение с другими концептами (аналогично п. 1)

5. Концепт существует в виде совокупности признаков.

6. Концепт есть событие. Грубо говоря, он существует в каждом месте в каждое время неповторимо.

7. Концепт не отражает реальность. Он сам полагает свой объект. Это поначалу кажется слишком смело, но я ниже покажу, что очень часто так и есть.

8. Концепт не дискурсивен. Этого я не понимаю, но обсуждать это не буду.

Понятно, что оперируя концептами, мы попадаем в семантическую сеть. Все выражается через все и отсылает ко всему. Нет базиса, я уж молчу про ортогональный; нет простых и сложных концептов. Некоторые связаны с большим числом других, а некоторые - с меньшим, вот и вся разница.

Проблема с концептом - в том, что он целиком находится в "плане имманенции", он отсылает только к другим концептам. Это примерно как математику выражать синус через логарифм. Математик, конечно, захочет проще и нагляднее, чтобы было ясно, что такое "синус сам по себе". Но реальность, ответит ему Делез, уже расчерчена концептами.

Делезовский подход работает тем лучше, чем более область применения гуманитарна. Приведу пример типичного концепта: психическая болезнь.

Это понятие и создает наше понимание реальности, и отсылает ко множеству других понятий. Попробуй объясни, что такое "психическая болезнь сама по себе". На нее не укажешь пальцем, указать можно только на человека, из чего сразу делается понятной куайновская "проблема гавагаи". А на что в этом человеке смотреть-то? Тем не менее мы все примерно понимаем, что такое психическая болезнь, и если мы это начнем анализировать, то выявим те понятия, к которым это нас отсылает: "восприятие", "интеллект", "нарушение", "адекватность", "адаптация" (хорошо видно, что эти понятия совсем не простые и не базовые).

Оно дает нам возможность работы с собственным содержанием, что и является основным видом современной философской работы. То есть содержание концепта поначалу, в наивном употреблении, непрозрачно! Откуда мы берем содержание концепта? Вообще говоря, из языка и из собственного понимания (поначалу тоже для нас непрозрачного). Можно прочитать результат этого в учебниках по психиатрии, где изложено научное понимание концепта психической болезни.

Поначалу кажется, что психиатры-то уж берут содержание концепта из реальности – из опыта своей работы в больнице. Сейчас увидим, что нет. Скажем, в психиатрическую больницу, начиная с 70-х годов 20-го века, стали косяком поступать трудные подростки, у которых проблемы с родителями и в школе. Раньше их пороли, теперь лечат таблетками. Чтобы подвести основу под свою работу с ними, психиатры вынуждены вводить в учебники новые нозологические единицы (новые болезни). Примерно так родилось понятие "вялотекущая шизофрения".

Что показывает этот пример? Что концепт формирует реальность. Чтобы этих трудных подростков вообще кому-то пришло в голову привести к психиатру (в 19-м веке и ранее это никому бы в голову не пришло!), уже должен был функционировать в умах такой концепт психической болезни, который позволяет мыслить этих людей как больных.

Заключение. Сравнение двух подходов

Можно ли сказать, что аристотелевский подход полностью вытеснился делезовским? То есть мы не ищем более ничего простого, из чего потом пытаемся сложить все остальное, а пытаемся описать остальное через остальное? Я думаю, что они скорее дополняют друг друга. Второй подход отражает неудачу первого, но неудача эта связана с завышенными требованиями и с непроясненностью роли языка. Если какие-то относительно простые вещи мира ("прафеномены"?) будут выделены, понятно, что сразу же захочется разложить по этому базису все сложное бытие, и если получится, то это будет предпочтительнее, чем выдумывать концепты, расширяя сложную семантическую сеть.

Обсудить на форуме