|
|
От суггестии к сознанию
Е.В. Косилова
ОТ СУГГЕСТИИ К СОЗНАНИЮ
1. Суггестия у троглодитид и у современных людей
Согласно теории интеллекта, которую разработал отечественный антрополог Б.Ф. Поршнев, первой стадией, от которой мы можем вести развитие интеллекта в филогенезе, была стадия суггестии (187).
Суггестия (внушение) – это механизм общения, не требующий членораздельной речи. Он основан на общении жестами, мимикой, нечленораздельными звуками и т.п. Значение каждого сигнала схватывается реципиентами непосредственно, интуитивно. Например, суггестор указывает рукой на дерево, реципиент понимает, что нужно туда посмотреть. Согласно Поршневу, суггестия характерна для доречевого этапа антропогенеза. Такого рода внеречевое общение может использоваться и при наличии речи. У предков же оно было единственным.
Надо заметить, что суггестия – это вид общения, и на первый взгляд это не то же, что интеллект. Но, как мы увидим, суггестивное общение сочетается с типом мышления, который также может быть назван суггестивным.
Протолюди, или, в терминологии Поршнева, троглодитиды (103), держались стаями средней величины; стая была единицей деятельности. По версии Поршнева, троглодитиды не охотились (107), в то время как многие другие исследователи считают, что охота была важным источником пищи (Марков, 2009). В любом случае, деятельность была достаточно сложной, требовала организованности. Вероятнее всего предположить, что большая часть сигналов исходила от вожака. В этой ситуации вожак может быть назван суггестором (внушающим), а члены стаи – реципиентами. К суггестии в обоих направлениях должен быть способен любой член стаи, потому что каждый может и стать вожаком, и лишиться этого положения. Кроме того, имеется товарищеское общение на равных. Оно, в отсутствии речи, тоже может реализовано только посредством взаимной суггестии. Допустим, вожак указывает, где кому стоять во время охоты. Но он не вникает во все тонкости процесса. Может оказаться, что двое членов имеют два копья и решают, кто из них которое возьмет. Все это решается только посредством жестов и доносится до партнера по коммуникации суггестивно.
Вместе с непосредственной суггестией (повелительным жестом вожака) действует еще так называемая интердикция (запрещение) (195), под которой понимается торможение собственных рефлексивных ответов на сигналы окружающей среды. Например, участник коллективной охоты может испугаться, его внутренним побуждением будет убежать. Однако жест вожака "Стой здесь" действует так, что внутреннее побуждение тормозится. В этом случае достаточно трудно отделить внутреннее торможение от внешнего насилия. Можно трактовать эту ситуацию так, что вожак требует от рядового члена коллектива, чтобы тот принес себя в жертву. А можно трактовать так, что внутри самого индивида приказы действуют сильнее, чем собственные желания. Поэтому суггестивное состояние можно определить таким образом: состояние, в котором информация от других индивидов действует сильнее, чем непосредственная информация от окружающей среды, именно этим определением пользовался Поршнев. Мы не будем специально отделять интердикцию от суггестии на первом этапе, она является вспомогательным механизмом. Позже на ее основе будет возникать новый тип мышления.
Важнейшее свойство суггестии – интериоризация. Под интериоризацией мы будем понимать усвоение некоего материала (это могут быть цели деятельности, программы и алгоритмы; а у современных людей это могут быть ценности, представления о морали) без знания о том, что источник этого материала был внешний. Чаще всего вопрос об источнике не встает, но если встает, то субъект будет отвечать, что "это так вообще" или что он сам является автором этого материала. Что такое интериоризация суггестии? Проще всего увидеть это на том же примере совместной охоты. Члены стаи не всегда видят вожака и друг друга. Возможно, один из членов стаи достаточно долго находится в засаде. Он не подвергается действию непосредственной суггестии. Но он знает, что он должен будет делать при появлении добычи. Стая не могла бы успешно действовать как единое целое, если бы ее члены подчинялись только непосредственной суггестии вожака и переставали бы подчиняться, как только прекращалась непосредственная суггестия. Каждый охотник должен долго удерживать содержание суггестии "в себе". Оно должно стать его собственной целью. Когда цели, которые первоначально вытекали из организации деятельности, становятся своими - это и есть интериоризация суггестии. В дальнейшем интериоризируются не только такие "одноразовые" цели, как ожидание в засаде. Если некоторые члены стаи часто или постоянно выполняют одну и ту же роль, ее цель может интериоризоваться как базис личности. Может быть, говорить о личности у троглодитид преждевременно, но мы будем сталкиваться с суггестией и далее.
Благодаря свойству суггестии интериоризироваться деятельность становится как бы автономной, протекает без непосредственного принуждения. Автономность деятельности и интериоризация суггестии - это две стороны одного явления.
Именно это я выше назвала "суггестивный тип мышления". На этапе суггестивного мышления индивид не отрывает себя от коллектива. Частные цели коллектива, связанные с этим индивидом, становятся личными целями этого индивида. Общие цели коллектива могут не осознаваться никем в коллективе, но, наверное, будет правильно сказать, что обычно они осознаются вожаком. Аналогично, для суггестивного мышления характерно рассматривать других индивидов как средства для достижения своих целей (неотрывных от общих целей коллектива). Кратко можно сказать, что на этом этапе индивидуального мышления нет, есть коллективное, интенсивность которого выше всего у вожака.
У современного человека между "я выполняю долг" (вполне аналогичная охоте ситуация возникает, например, на войне: разведчик может долго находиться в укрытии, сохраняя цель, которую получил в момент приказа) и "это является моей собственной целью" дистанция больше, чем это было у протолюдей, вследствие появления особого механизма торможения и контрсуггестии. Мы увидим далее, какую роль в этом играет логическое мышление. Однако даже для современных людей суггестивный тип взаимодействия является достаточно обычным. Почти каждый человек имеет опыт интериоризации коллективной деятельности. Допустим, в команде строителей может быть тот, кто подвозит материал и тот, кто его укладывает, а также тот, кто указывает, куда укладывать. Каждый из них обычно воспринимает непосредственные цели работы как свои собственные цели, интериоризирует их. Это проще и эффективнее, чем относиться к целям отстраненно.
Поршнев особо указывает, что суггестия – первичный механизм, что ее нужно специально тормозить для того, чтобы заработали другие механизмы (187). Даже если в норме она у современного человека заторможена, мы можем наблюдать расторможение механизмов суггестии, например, в случае действия толпы (об этом в других терминах писал З.Фрейд в работе "Психология масс и анализ человеческого Я"). Поршнев указывает, что многие виды общения, не требующие членораздельной речи, также близки к суггестивным, например, взаимодействие хозяина с собакой или с лошадью (359). Я полагаю, что правильно будет еще расширить понятие суггестии и включать сюда, например, невербальное общение близких людей, например, влюбленных (конечно, не во всех случаях), супругов с большим стажем, и особенно – матери и младенца. Эффект "понимать друг друга с полуслова" или вообще без слов – это типичный эффект действующих суггестивных механизмов. На этих примерах мы особенно ясно видим, кстати, что было бы большой ошибкой рассматривать суггестию как нечто насильственное, как какой-то недобровольный гипноз. Суггестивные механизмы действуют обычно быстро, они удобны и пользуемся мы ими совершенно добровольно. При чем это касается как активной суггестии, так и ее рецепции: нам одинаково удобно и быстро передать свое желание, и когда мы можем это сделать жестом, мы предпочитаем жест слову, и понять желание другого, и мы, соответственно, предпочитаем понимание жестов пониманию слов. Наоборот, общение, в котором совершенно отсутствуют элементы суггестии, обычно кажется нам затруднительными, иногда до такой степени, что мы домысливаем эти отсутствующие механизмы. Например, при общении современными средствами (электронными письмами, ICQ и т.п.) часто домысливается интонация собеседника, его облик и жесты и т.п. Впрочем, насколько мне представляется, у выраженных шизоидов и аутистов должно быть сильное сопротивление суггестии и стремление избежать ее, но в обсуждение этого вопроса я здесь вдаваться не буду.
Нужно еще ввести понятие "суггестия в широком смысле". Под этим я понимаю те свойства индивидуального мышления современного человека, которые являются результатом интериоризации установок социума. Обычно это ценности, определенные вопросы морали, эстетики, отношения к священному, некоторые мировоззренческие установки и т.п. То есть суггестия в широком смысле регулирует иррациональную сферу. Однако могут быть также глубинные пласты рациональности: признанные парадигмы мышления, шаблонные мыслительные ходы, то в мышлении, что усвоено как навык. Я предполагаю также, что из упомянутых глубинных слоев, в которых властвует суггестия в широком смысле, берет начало индивидуальная интуиция, художественное творчество и многое другое, но в данном случае я это обсуждать не буду.
2. Сознательное и рефлексия
Является ли мышление протолюдей, которое я выше назвала суггестивным, сознательным? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно дать определение бессознательного и сознательного мышления.
Прежде всего, не вызывает сомнение, что мышление может быть как сознательным, так и бессознательным. Когда я пишу эту статью, я сознательно мыслю о суггестии. В то же время множество мелких мысленных актов протекают бессознательно, например, составление синтаксически правильных предложений и написание их в соответствии с правописанием. Это автоматизмы – один тип бессознательного. Можно говорить о том, что бессознательны интуитивные озарения. Это другой тип бессознательного. Бессознательными могут быть цели, в этом смысле о бессознательном говорил Фрейд. Я могу не осознавать, что скрытой целью написания этой статьи является, допустим, опровергнуть коллегу. Я могу также не осознавать собственных базисных мировоззренческих установок, я могу пользоваться определенными допущениями, не осознавая, что пользуюсь ими. Короче говоря, можно дать определение бессознательного разными способами. Мы в дальнейшем будем пользоваться таким пониманием бессознательного: бессознательное – это то, о чем индивид "не знает", а то, что он "не знает" - это то, что не попадает у него в поле рефлексии.
Была ли рефлексия у протолюдей? Под протолюдьми, они же троглодитиды, мы будем понимать членов стаи, общающихся и мыслящих суггестивно. Понятно, что наверняка тут трудно что-либо утверждать, но я полагаю, что рефлексии у них не было. Прежде всего, потому, что она была не нужна: рефлексия отражает индивидуальное мышление, а суггестивное мышление коллективно по природе своей. Чтобы утверждать это более обоснованно, давайте рассмотрим свойство коллективного мышления: его результатом является деятельность коллектива. К чему ведут ошибки коллективного мышления? К ошибкам коллективной деятельности. Соответственно, корректируются эти ошибки также коллективно. Они видны, так сказать, в интерсубъективном пространстве. Скажем, если охотник стоит так, что зверь его может учуять, товарищи скажут (покажут) охотнику, чтобы он встал по-другому. То есть рефлексия тут не нужна.
Поскольку мы пришли к выводу, что у протолюдей нет рефлексии, мы должны все их мышление назвать бессознательным. Это немного противоречит обыденному пониманию бессознательного, потому что бессознательное в обычном понимании не может заполнять все – что-то должно остаться на сознание, речь ведь о людях (почти о людях), а не об автоматах и не о зомби. Думаю, что логичнее всего решить этот вопрос таким образом, что сознательным содержанием считать либо то, что находится в поле непосредственного восприятия, либо то, что вызывает сильные эмоции. Однако ни то ни другое не является мышлением. Сознательного мышления у протолюдей нет.
3. Переход к индивидуальному мышлению: торможение
Суггестивное состояние мышления работает хорошо, когда приходится иметь дело с неизменными условиями и неизменной деятельностью. Жест не может передать точного алгоритма действий. Поэтому можно понять жест только если он указывает на большой "кусок" деятельности, которая внутри себя уже заранее алгоритмизирована. При неизменной деятельности так и есть: жест вожака может означать, например, "вот тебе камень, сделай из него копье", но как делать копье – вожак не объясняет. Этот кусок деятельности был алгоритмизирован в другое время, частично посредством подражания, частично тоже суггестивным воздействием, более дробным ("Держи камень не так, а так").
Однако эта система будет плохо работать, если деятельность происходит в изменяющихся условиях и сама должна изменяться. В этом случае приходится, во-первых, развивать более изощренную коммуникацию, во-вторых, думать самому. Именно таково было направление эволюции гоминид. Почему получилось так, что они попали в изменяющиеся условия? Это могло быть связано с их распространением в области более холодного климата или с чем-то еще.
Итак, то направление эволюции, на которое вступили троглодитиды на пути к тому, чтобы превратиться в людей, можно назвать тормозным. Решающую роль играли механизмы торможения. Выше мы уже встречали один из таких механизмов: это интердикция (194). На первом этапе интердикция действовала, так сказать, в одном направлении с суггестией, она была направлена на торможение собственных рефлексов. Однако здесь наиболее важно то, что в изменяющихся условиях приходится гораздо чаще прибегать к торможению деятельности, чем в неизменных. Тормозящие механизмы, из которых интердикция была лишь первым, развивались с опережением, это было основным смыслом эволюции троглодитид в людей. Поршнев, рассматривая этот вопрос, в качестве косвенного доказательства приводит такой аргумент, что у современного человека высшие отделы мозга оказывают преимущественно тормозящее влияние на нижние отделы. Усиление тормозящих механизмов как таковых носит в теории Поршнева название "тормозная доминанта".
Появляется контрсуггестия (195 сл.). Сначала она, как и интердикция, была направлена на торможение деятельности, которая в измененных условиях становится неадекватной. Если рядовой член коллектива сталкивается с неадекватностью старой деятельности быстрее, чем сталкивается вожак, то он попадает в такое положение, что от вожака приходят "устаревшие" команды. В интересах деятельности возражать на такие команды. Конечно, имеется более простой, так сказать, "позитивный" способ возражения, который находится еще в рамках суггестии: жестами сигналить о неудаче, ими же предлагать свой вариант. Но не всегда это действует. Ведь мы помним, что суггестия часто действует интериоризированно. Если интериоризируется неадекватная суггестия, то в отсутствие вожака тормозить приходится суггестию внутри себя, как бы возражать самому себе.
Это важный момент: контрсуггестия – это внутренний механизм, который подавляет не внешние сигналы, а другой внутренний механизм, а именно желание подчиняться этим сигналам. Выход из-под суггестии теоретически является выходом в свободу. Но на практике первоначально это могло быть только торможение одной суггестии, неадекватной, в поисках другой, более адекватной. Однако с развитием торможения начинала вытормаживаться любая суггестия, то есть ослабевала суггестивная способность как таковая.
Чем слабее суггестия, тем большая нагрузка ложится на самостоятельное мышление. Разумеется, в качестве интериоризации самых общих целей коллектива – совместного выживания – суггестия не вытормаживалась никогда. Мы, современные люди, мыслим себе выживание как совместное, точно так же, как это было у первобытных людей. Но в области мелких алгоритмов – как обтесывать колья новыми камнями, как делать копья из новых деревьев – наоборот, на самостоятельное мышление ложилась возрастающая нагрузка. Думаю, вряд ли ошибусь, если предположу, что торможение суггестии и самостоятельное мышление были более свойственны не-доминантным членам коллектива, хотя нельзя предполагать, что это были наиболее подчиненные из особей. Думаю, в стае всегда существовала некая прослойка особей, которые были наиболее предрасположены к собственному мышлению, даже без торможения суггестии. Они и на суггестивном этапе были полезными членами, например, в качестве разведчиков (при перемещениях, при обороне от хищников или при войнах с соседними племенами).
Чем более возрастала в коллективе роль индивидуального мышления, тем слабее была суггестия, поскольку тормозящие механизмы вытормаживали ее – иначе собственное мышление не могло работать. Этот процесс, возможно, являлся даже самоусиливающимся: чем слабее суггестия, тем больше нагрузка на самостоятельное мышление, чем больше работает самостоятельное мышление, тем сильнее тормозится суггестия. Если это так, то мы не должны удивляться, что Поршнев указывает на крайне, неправдоподобно короткие сроки, которые заняла эволюция троглодитид в людей (порядка 30 тысяч лет). Если не так, то вопрос о сроках мы отложим и просто скажем, что общее направление эволюции состояло в том, что суггестия тормозилась, а роль индивидуального мышления возрастала.
При ослабленной суггестии возникает запрос на иные пути взаимодействия между членами коллектива. Возникает запрос на речь. Появление речи мы рассмотрим отдельно.
В теории Поршнева большую роль играет вопрос взаимодействия с теми потомками общего предка, которые пошли по другому пути эволюции. Это достаточные своеобразные моменты поршневского учения, которые не всегда легко пересказать убедительно. Я постараюсь по возможности обойти этот вопрос, хотя совсем избежать его не удастся.
В точности родственные отношения выяснить не просто, но очевидно, что очень долго все (возможно, более чем две) ветви общего предка были одним видом, то есть они спаривались между собой (Хайфилд, 2006). Мы в первом приближении можем отождествить вторую ветвь с неандертальцами. У неандертальцев не было торможения суггестии, у них она продолжала оставаться единственным средством общения.
Взаимоотношения троглодитид и неандертальцев были драматическими (377). Главный и непримиримый конфликт возникал между самцами. Спаривание требует интенсивного взаимодействия между самцом и самкой, которое, разумеется, очень хорошо обеспечивается суггестией. Неандертальцы, которые в полной мере обладали способностями к непосредственной суггестии, значительно легче достигали успеха в принуждении самок к спариванию, чем троглодитиды, чья суггестия была заторможена. Не приходится удивляться, что индивидуальные стычки, которые возникали на этой основе, переходили в межплеменные столкновения, когда одновременно несколько десятков троглодитид осознавали, что их врагами являются несколько десятков неандертальцев. Здесь можно усмотреть первые истоки абстракции, но мы в эту тему углубляться не будем. Согласно Поршневу, вражда между неандертальцами и троглодитидами привела к бегству последних, что, в свою очередь, привело к расселению их по всем континентам (380). Когда был достигнут предел распространения, троглодитиды двинулись назад и уничтожили неандертальцев. Нам особенно существенно, что троглодитиды действительно распространялись, а это, в свою очередь, приводило к особенно быстрому изменению условий и, соответственно, особенно сильному развитию торможения. В ситуации совсем новых условий (например, достигнут край материка, далее океан) почти никакие из суггестивных механизмов не работают.
4. Появление речи. От поршневских слов-монолитов к попперовской дескриптивной функции языка
Появляется речь, и поначалу она не очень отличается от жеста. Первые слова - это повелительные формы глагола: "дай", "иди сюда", "положи это туда". Заметим, кстати, что с нашей точки зрения это повелительные формы глагола и члены группы сказуемого, но было бы ошибкой считать, что так было в речи протолюдей. Это именно первые слова, по отношению к которым неопределенная форма глагола является вторичной формой. Поршнев называет это "слова-монолиты" (444). Разумеется, это была еще не речь. Она не была членораздельна, не складывалась в повествование. Поршнев метко указывает так же, что такого рода речь осталась у современных людей в общении с животными (выше я писала, что в общении с животными большую роль играет суггестия, а сейчас речь собственно о словах): "ННо, пошла!" "Тпрруу!" "Ко мне!" "Иди сюда." "Хорошо." "Фуу!" "Апорт!" "Хорошая собака," – Все это слова-монолиты, оставшиеся от той эпохи, когда синтаксиса языка не было и он был не нужен.
Согласно Поршневу, первые формы проторечи формировались одновременно с интенсивным развитием контрсуггестии и поэтому часто как бы обслуживали ее. Так, вслед за словами-монолитами появляется эхолалия, повторение услышанного. Это нормальный этап в развитии речи у детей, где она, очевидно, способствует усвоению произношения. У взрослых, в деятельностной речи, эхолалия позволяет избежать прямого неподчинения, которое требует интенсивной контрсуггестии, вместо этого прибегнув к отложению ответа (435). Пример эхолалии: вожак командует: "Вперед!" Рядовой, вместо того, чтобы либо подчиниться, либо напрямую не подчиниться, выбирает эхолалическое откладывание, он повторяет: "Вперед. Вперед. Вперед", но ничего не делает. Долго так, конечно, продолжаться не может, либо вожак потребует подчинения, либо дело перейдет к конфликту, либо вожак отвлечется – но, как бы то ни было, мы имеем тут паузу чистого торможения, которое играет очень важную роль в развитии индивидуального мышления (еще один возможный вариант: вожак сам впадет в суггестию и тоже станет повторять "Вперед, вперед," – может привести к развитию любопытных коллективных "заклинательных" форм речи; это, разумеется, все еще проторечь).
Следующая ступень контрсуггестии – это прямой отказ подчиняться, который выражается в ступоре и молчании. Таким образом, первоначальная речь, состоящая из слов-монолитов и эхолалических повторений, тормозится. Только в заторможенном виде она дает начало следующему этапу развития речи – членораздельной речи.
Здесь мне представляется полезным на некоторое время отойти от концепции Поршнева, в которой момент появления членораздельной речи, на мой взгляд, прописан не убедительно (торможение слов с помощью вещей). Вместо этого я воспользуюсь идеями К.Поппера.
Согласно попперовской концепции развития языка (он говорит о языке, но в наших терминах это речь), сначала язык появляется как закрепленная система знаков для реализации экспрессивной и сигнальной функции (Поппер, 64). Закрепленные неконвенциональные знаки (оскал как демонстрация угрозы) – это не язык, но благодаря большой обучаемости людей наряду с закрепленными с таким же успехом действовали и конвенциональные знаки (кивание головой как знак согласия). В теории Поршнева это соответствует еще суггестивной стадии. Затем в качестве сигналов стали использоваться короткие слова – в теории Поршнева это проторечевая стадия. Поппер вводит четыре функции языка, которые в некотором смысле можно рассматривать также как стадии развития речи. Это:
1) экспрессивная
2) сигнальная
3) дескриптивная
4) аргументативная.
(Поппер, 64.)
Эта схема мне нравится своей простотой, но я решительно не согласна с порядком расположения двух последних стадий. Гораздо логичнее получается, если их переставить местами. Тогда за сигнальной будет следовать аргументативная, а затем – стадия дескрипции. Сейчас я постараюсь набросать схему, как происходит этот переход.
На аргументативной стадии речь носит побудительный характер, по функции она не отличается от проторечи. Единственное отличие – она становится членораздельной. Можно полагать, что начало членораздельности – отщепление существительных от глаголов. Существительные начинают существовать самостоятельно. Основная форма глагола – по- прежнему императив. Самостоятельное существительное тоже может функционировать в качестве побуждения, то есть вожак вместо "дай" либо "дай_копье" (то и другое – это еще слова-монолиты) говорит "копье", и хотя это по смыслу то же самое приказание дать копье, но это уже не слово-монолит, а настоящее слово, знак предмета. Оно может склоняться, примерно так: "Копьем его!" "По копьям ищи!". Как возникает склонение существительных – это отдельная тема, которую я здесь разворачивать не буду. Нам важно, что с этого кончается проторечь и начинается настоящая речь.
Аргументативная стадия развития языка в обособленном виде существует не долго, поскольку развитый язык сам по себе достаточно быстро порождает новые возможности. Согласно попперовской схеме, фундаментальный перелом эволюции мышления происходит тогда, когда на смену аргументативной приходит дескриптивная стадия (Поппер, 67).
Дескрипция – это описание, которое может быть отвлеченным. Первоначально дескрипция, несомненно, была вплетена в аргументативную речь и ни в коей мере не была отвлеченной. "Пошли на юг, мамонты пошли на юг, разведчик видел, как мамонты шли на юг!" По функции это, конечно, один большой аргумент, но в его состав входят дескриптивные элементы. Если некто считает, что мамонты, наоборот, пошли на север, он может усомниться и переспросить: "Какой разведчик видел? Я видел, что они шли на север". Соответственно, он может получить примерно такой ответ: "Разведчик Ястребиный глаз вчера сказал, что мамонты идут на юг". Здесь уже аргументация переходит в чистую дескрипцию. Потом, возможно, двое начнут выяснять, у кого из них следует предположить искажение зрения и памяти, и дескрипция примет весьма специфическую форму, в которой, однако, вероятно ее особенно интенсивное развитие. Особенность употребляемых при этом дескриптивных аргументов такова, что они не обязательно являются истинными ("ты сам слепой, мать твоя была слепая и бабка твоя была слепая"). Я думаю, нельзя предположить, что на ранних стадиях развития мышления использовалась намеренная ложь. Ложь, скорее всего, является более поздним эволюционным механизмом. Однако эмоциональные преувеличения, скорее всего, были обычным делом. Кроме того, поскольку значительную долю мышления все еще составляло суггестивное мышление, специфические искажения, вносимые суггестией, могли приводить к совершенно фантастическим дескрипциям, ложность которых очевидна тем, у кого суггестивное содержание другое. Всех отношений между истинными, ложными, фантастическими, мифологическими, галлюцинаторными и другими источниками мышления здесь невозможно, по-видимому, построить. Мы можем ограничиться правдоподобным предположением, что суггестивные источники были по меньшей мере столь же сильны, как и сигналы окружающей среды. Другими словами, если авторитетный вожак сказал, что мамонты пошли на юг, а рядовой своими глазами видел, как они идут на север, то еще не известно, что именно он будет думать. Конечно, такая ситуация внутренне конфликтна. Чуть позже мы увидим, к чему приводит нарастание такого конфликта. Но в каждом отдельном случае он может разрешаться и в ту, и в другую сторону.
Сейчас нам важно зафиксировать появление совершенно нового запроса: запроса на истину. Ложной может быть только дескрипция. Ни суггестия, ни аргумент ложными быть не могут, потому что они побуждают, а не описывают. Им, конечно, тоже можно возражать, когда они расходятся с собственными намерениями, но это происходит в рамках совсем другого типа мышления. Что же касается дескриптивного высказывания, то оно предполагается истинным, но может быть ложным. Возникает запрос на то, "Как на самом деле" (Поппер, 66).
У Поппера встречается любопытное предположение, что впервые дескриптивная функция языка развивается у детей в играх, которые задействуют воображаемые ситуации (Поппер, 67). Чтобы отделить суггестивную передачу от языковой, мы должны предполагать, что дело происходит на стадиях высокоразвитой речи, которая стала уже настолько привычным механизмом, что функционирует быстрее и удобнее, чем суггестия. Тогда мы можем предположить, что дети, играя, развивают именно дескриптивную функцию (а не саму речь, аругментативной форме которой они уже научились у взрослых). Они рассказывают друг другу сказки и выдуманные ситуации. Поскольку дело происходит в игре, факт "ложности" дескрипции не отрицается, запроса на истину, на первый взгляд, тут вообще нет. К чему это приводит? С одной стороны, учитывая гораздо более высокие языковые способности детей, по сравнению со взрослыми, тренировка игровых дескрипций действительно может привести к быстрому развитию языка. Канал, по которому языковые находки детей транслировались взрослым членам коллектива – это, например, матери. С другой стороны, такого рода явные выдумки, несомненно, гораздо более непосредственно приходили в столкновение с реальностью, чем суггестия. За суггестией стояла, если можно так выразиться, деятельностная правда. Когда авторитетный вожак сказал, что мамонты пошли на юг, а рядовой видел, что на север, то сомнение в авторитете вожака – это сильный социальный жест, который может привести к тяжелым последствиям, как для совместной деятельности, так и лично для сомневающегося. Совсем другое дело, если маленький мальчик выдумал, что мамонты пошли на юг, а папа видел, что на север. Тут достаточно просто сказать: "Не выдумывай". Так появляется, наряду с запросом на истину, понятие "выдумка", "неправда", а затем и "ложь". Это, в концепции Поппера, та бомба, взрыв которой привел к человеческому мышлению и появлению Я.
5. Я и истина
Попперовская концепция "третьего мира" хорошо известна (Поппер, 70), и я не буду писать о ней подробно. Грубо говоря, "первым" миром Поппер называет мир физических тел, "вторым" миром – мир психических актов и "третьим" миром – то, что имеет собственную логику, что истинно само по себе. Например, если я решаю логическую задачу на modus ponens,
мое тело, включая мозг, находится в первом мире. Сам modus ponens, как закон логики, находится в третьем мире, хотя рисунок в первом. А что во втором? Во втором находится посредник, то неуловимое нечто, что заставляет мой мозг решить задачу и отдать такие команды пальцам, чтобы они нарисовали вот эту правильную последовательность символов. Во втором мире находится Я, и Я имеет именно природу посредника. Ни для чего больше оно не нужно, только чтобы искать истину (ну и, если что, отстаивать ее).
Это Я – отвлеченное. Оно сознательно, рефлективно, логично, рационально. Конечно, может показаться на первый взгляд, что Поппер описал некий весьма возвышенный тип человека-мыслителя. По его схеме может показаться, что едва ли не у большинства людей вообще нет Я. Однако давайте вспомним ситуацию первобытного охотника, использующего дескриптивную функцию языка. "Мамонты пошли на юг," – говорит вожак. "Я видел, что они пошли на север," – возражает разведчик Ястребиный глаз. "Неверно, что p и не-p," – совершает умозаключение первобытный охотник, тем самым исключая возможность поверить обеим сторонам. Это логическое умозаключение точно так же результат поиска отвлеченной истины, как и задача на modus ponens, оно точно так же апеллирует к третьему миру. Даже простейшая бытовая логика вызывает третий мир из небытия и вместе с ним из небытия появляется Я. Это Я можно назвать свободным, насколько вообще может быть свободно Я. Оно свободно от того, что предшествовало логической мысли – от суггестии. Это Я связано только с мозгом и с третьим миром. Между прочим, и их оно тоже связывает свободно, потому что их внутренние законы имеют над ним только ограниченную власть. (Тут я хочу заметить, что я не имею в виду, что Я свободно от непреложных каузальных законов мозга, а скорее то, что мозг сконструирован таким образом, что он оказывает очень мало каузального давления на Я).
Конечно, встает вопрос, в каком из трех попперовских миров находится суггестия. Он совсем не прост, Поппер его, конечно, не решал, и в его схему он не очень вписывается. Суггестия психический, а не физический феномен, так что она, скорее всего, в одном мире с Я и, соответственно, выполняет те же функции (и правильно, она обеспечивает коллективное доречевое мышление). Так что мы можем предположить, что до появление индивидуального Я, которое служит хорошим посредником между первым и третьим миром, второй мир был заполнен коллективным мышлением, которое было худшим посредником. Оно тоже, разумеется, было более-менее логическим, нельзя же идти одновременно на север и юг – ни одному, ни в коллективе. Я полагаю, что собственно запроса на появление лучшего посредника не было. Я – лучший посредник, чем суггестия, но и суггестия работала достаточно хорошо. Распадение суггестии было вызвано другим причинами, прежде всего торможением инстинктов в изменяющейся среде, как то описано выше. Впрочем, это вещи близкие. При ослаблении суггестии возникает запрос на индивидуальное мышление, а оно ведь без обращения к третьему миру бессмысленно, так что должно осуществляться с помощью Я.
Для сравнения мне представляется полезным привлечь сюда еще одну концепцию появления Я, которую я буду называть антрополого-психоаналитической. На этот раз она будет не пересказом мыслей какого-то одного автора, а сборной парадигмой, авторы которой в некоторых аспектах достаточно близки между собой. Это онтогенетические учения о появлении Я – Фрейда, Пиаже, некоторых других авторов и мое собственное. Согласно Пиаже, существенным моментом становления Я в онтогенезе является выход из состояния эгоцентризма (Пиаже, 2003). Согласно Фрейду, в первичном детском состоянии психики нет интериоризированной репрессивной инстанции, поэтому смешаны сознательное и бессознательное. Потом репрессия интериоризуется, что приводит к вытеснению бессознательного и к тому, что в сознании остается лишь то содержание, которое отвечает определенным социальным требованиям. Так рождается зрелое Я, в результате искажения первоначальной целостности: интериоризации части чужого и вытеснения части своего (Фрейд, 1989, с. 340). Эта схема на первый взгляд кажется почти противоположной тому, что у нас было до сих пор. У нас Я получалось как отказ от интериоризации чужого, освобождение от него, а в качестве чужого выступала суггестия. Здесь Я получается как результат отказа от своего, интериоризации чужого, в качестве чужого выступает репрессия.
Но на самом деле определенное глубинное сходство между попперовской и антрополого-психоаналитической парадигмами есть. Я полагаю, что в результате созревания Я – которое действительно является искажением первоначальной эгоцентрической структуры – Я приобретает некий идеальный "второй полюс", который частично образован путем интериоризации. Он содержит интериоризированные ценностями, понятия, правила социальных игр и т.п. Однако это лишь частично его содержание, другая же его часть, которую я предложила бы назвать "жесткой" – это элементарное логическое, синтаксическое и математическое содержание. Оперирование этим содержанием или происходит согласно его собственным законам, или не происходит вообще. Человек или может сам сделать вывод "неверно, что одновременно p и не-p", или не может его сделать, но он не может усвоить его как чужой. К сожалению, моя схема страдает тем же недостатком, что попперовская: уровень Я в ней зависит от интеллекта, от интенсивности мышления, в то время как прямой корреляции между ними быть не должно. Можно быть очень умным, при этом не будучи ни самостоятельным в мышлении, ни свободным, то есть не будучи в полном смысле Я. И наоборот, можно иметь невысокий интеллект, но большую мыслительную автономию и глубоко свободное Я. Поэтому мне придется ограничиться тем, что сказать, что преодоление эгоцентрической позиции и выход к автономии Я реализуются в мышлении, но не определяются уровнем интеллекта.
Нужно специально обратить внимание, что какой бы концепции Я мы ни придерживались – Поппера, Фрейда, Пиаже или моей – они входят в противоречие с той концепцией Я, которая разрабатывается в социальной философии марксизма, диалектического материализма или деятельностного подхода советской психологии. В качестве самого глубоких представителей этой линии я назвала бы Выготского и, отдаленно, Г. Щедровицкого. Все концепции, которые берут начало в учении Маркса, объединены тем, что источником Я (в других терминах – личности, индивидуального мышления) напрямую является коллектив (социум, культура). Мы не наблюдаем в этих концепциях момента раскола между личностью и коллективом. В теории Поршнева коллективное мышление тоже лежит в основе социального, но совсем иным образом – как материал для торможения. У Фрейда (укажем такие работы, как "Психология масс" и "Недовольство культурой") эта идея выражена совершенно недвусмысленно: или подчинение коллективному мышлению, оно же коллективная деятельность, или свободное бытие Я. Лично я солидарна со второй из указанных позиций. Коллективное мышление в виде рудиментов суггестии всегда присутствует в жизни любого человека, но мы свободны в той мере, в какой противостоим его соблазну. Полной свободы у Я нет, ни в действии, ни в мысли. Но Я может постоянно освобождаться, и те оковы, от которых оно должно освобождаться – это суггестия.
6. Рефлексия и атомизированное Я
Выше я писала, что только рефлексивное мышление мы можем определить как сознательное. На этом основании любое суггестивное мышление отождествляется с бессознательным, хотя я признаю, что это, в некотором смысле, слишком сильное определение. Скажем, некто в составе толпы может впасть в полностью суггестивное состояние (феномен толпы достаточно описан, и поршневская идея суггестии очень хорошо ложится на эти описания) и, возможно, совершить в составе толпы некоторые противоправные действия, за которые затем он должен будет отвечать по закону. Если бы он совершил эти действия в полностью бессознательном состоянии, суд счел бы его невменяемым. Но то, что он действовал в составе толпы, никто не квалифицирует как бессознательное состояние. Человек помнит, что он делал. По меньшей мере на этом основании мы можем сказать, что он и в момент совершения действия знает, что делает. Поэтому это не бессознательное в узком смысле этого слова.
Однако действительно ли в состоянии суггестии человек полностью знает, что делает? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, мы должны обсудить роль рефлексии для знания о собственных действиях.
Что означает знать, что ты делаешь? Как ни странно, это достаточно сложный вопрос, потому что он будет сильно завязан на определения понятий "знать" и "я делаю". Например, можно дать такое определение: я знаю, что я делаю, если я могу ответить на вопрос собеседника: "Что ты делаешь?" Это очень плохое определение, потому что ответ на этот вопрос совсем не обязательно будет совпадать со знанием, в том числе в возможности. Если меня сейчас спросят, что я делаю, я отвечу "печатаю свою статью", но я не скажу, что сижу на стуле, что дышу, что нахожусь в Москве. Знаю ли я это? Конечно, знаю, и бессознательным это нельзя назвать никоим образом – это огромный пласт неактуального знания, которое всегда присутствует наряду с актуальным, что хорошо отражается гуссерлевским понятием горизонта. Если я сама задаю себе вопрос, что я делаю (сейчас, в этом тексте, я задала его сама), я, конечно, могу придумать больше ответов (сейчас я кое-что придумала), но это никогда не будет полным описанием неактуального знания. Оно так устроено, что его просто нельзя описать целиком. Как горизонт, оно бесконечно отодвигается.
Что же мы знаем о том, что делаем? Есть какой-то очевидный для здравого смысла ответ на этот вопрос, и хорошо бы его уловить. Прежде всего, мы знаем, что мы делаем активно (то есть исключаются варианты "Я вижу свой стол"). Во-вторых, мы делаем это не всегда (исключается вариант "Я дышу"). В-третьих, мы делаем это добровольно, по крайней мере в рамках того, что мы могли бы этого не делать (исключается вариант "Я хочу есть, я в Москве"). Самое главное: нам важно, что мы делаем (исключается вариант "Сижу на стуле"). Последнее давайте развернем: что означает, что нам важно? Скорее всего, это означает, что мы подумали о последствиях этого. Например, если бы я не написала эту статью, мое понимание Поршнева еще долго оставалось бы не удовлетворенным. Если некто не отдаст долг, его будет мучить совесть и ему придется избегать кредитора.
Приблизительно это уловленное понимание того, что означает "знать, что делаешь", совпадает с хайдеггеровской аналитикой присутствия, которое строит такие проекты, чтобы о них имело смысл думать в свете будущего присутствия. Грубо говоря, мы думаем о том, что важно для того, как мы будем жить в будущем. Не обязательно далеком. Если я бегу за автобусом, я об этом думаю, потому что догнать автобус скажется на самом непосредственном будущем. Тут, конечно, встает тема переоценки важности текущего момента, но я ее сейчас обсуждать не буду. Когда речь заходит о таких вещах, как важность, может показаться, что у протолюдей должно быть сознание такого же типа, как у современных, поскольку оценка важности у них безусловно была. Возможно, бег за автобусом и охота на оленя вообще не различаются с точки зрения бегущего? Я полагаю, что некоторые отличия есть. Они связаны с рефлексией.
Что можно сказать о роли рефлексии для сознания? Прежде всего, если мы определяем "сознательное" как то, что попадает в поле рефлексии, то в таком случае рефлексия будет просто необходима и достаточна для сознания. Но даже если мы пользуемся более близким к здравому смыслу понятием сознания, то то, что абсолютно не доступно рефлексии, не будет являться сознательным.
Как мы определим рефлексию? Я бы предложила такое определение: рефлексия – это восприятие собственных физических и ментальных состояний, отличное от их непосредственного восприятия (непосредственного знания о них). Данные рефлексии почти всегда совпадают с непосредственными данными, но приходят, однако же, по каким-то другим каналам. Рефлексия – это не свойство любого работающего сознания-мышления, а некий особый добавочный механизм. Он у современных людей есть, но не всегда активен.
Завязана ли рефлексия на речь? Если наблюдать за современными людьми, то кажется, что скорее да, хотя есть и свидетельства против. Я думаю, прямой связи нет. Мне кажется очень правдоподобным, что естественным механизмом рефлексии является интериоризация, подобная интериоризации суггестии: интериоризация коллектива (или, выражаясь философским языком, Других). То есть рефлексия – это часть внутреннего разговора с воображаемыми собеседниками. Здесь нужно разобраться, как связаны интериоризация суггестии, о чем была речь выше, и интериоризация коллектива. Видимо, у них общий механизм, но они противоположны по результатам. Интериоризация суггестии приводит к слаженной деятельности коллектива, а интериоризация коллектива, приводит, как ни странно, к его распадению. Чем более выражена рефлексия, даже в таком примитивном виде, как диалог с воображаемыми собеседниками, тем меньше потребность в реальном диалоге (и тем он делается более сложен). Опуская многие интересные вещи, которые можно здесь написать, я прихожу к выводу, что интериоризация коллектива – это следующая ступень вслед за интериоризацией суггестии. В принципе они могут работать на одну и ту же цель: в нашей модельной ситуации, когда разведчик получает суггестивное приказание сидеть в засаде и удерживает его (это интериоризация суггестии), он может затем начать думать сам и спросить себя: "Что бы сейчас приказал вожак, если бы он был здесь?" Особенно вероятен такой поворот событий, если ситуация непредсказуемо изменяется. Это уже интериоризация коллектива, которая начинается, очевидно, со значимых представителей. Мы видим на этом примере, что интериоризация коллектива – это вещь более тонкая и дробная. По-видимому, для нее нужно уже пройти стадию контрсуггестии, научиться спорить с непосредственной суггестией (в нашем примере непосредственная суггестия велит продолжать сидеть в засаде, несмотря ни на что, более того, все противоречащие сигналы вытормаживаются интердикцией, так что непосредственную суггестию, очевидно, нужно затормозить). По-видимому, после стадии контрсуггестии интериоризация, сохранившись как механизм, начинает, так сказать, работать на другой материал. Интериоризуются потенциальные спорщики. Конечно, интериоризуются также друзья, а также я вряд ли ошибусь, если предположу, что одними из первых интериоризуются сексуальные объекты. Совокупность интериоризированных объектов и разговоров с ними кладет начало внутреннему миру.
Собственно разговор с внутренними собеседниками – это еще не рефлексия. Я вообще полагаю, что феномен внутренней речи иногда можно объяснить, не прибегая к поиску внутренних собеседников. Возможно, это такая холостая работа речевого механизма, которая относится к "настоящей" речи как тонус мышц относится к "настоящим" движениям", то есть к тем, которые имеют цель. Вот я сейчас печатаю пальцами по клавиатуре, мои пальцы совершают "настоящие" движения. А когда я не буду ничего ими делать, они не будут совершать настоящих движений, но полностью не расслабятся: у них останется тонус. Феномен тонуса имеет разные объяснения – может, это полезно, а может, так само получается – во всяком случае, нечто похожее на тонус можно наблюдать и в других отделах, вот в речевом отделе мозга, например, вполне может быть свой феномен тонуса. Конечно, разговор с внутренними собеседниками тоже частое явление. Но этот вопрос, откуда берется внутренняя речь, я сейчас вообще не разбираю. (Мне еще представляется важным отметить, что самосознание и рефлексия – это тоже вещи разные, но опять же, углубляться в эту тему я сейчас не буду).
Нам интересен вопрос о происхождении рефлексии через интериоризацию коллектива (Других). И речь тут, скорее всего, ни при чем. В истоке рефлексии, скорее, лежит ощущение присутствия других, даже когда их нет. Поэтому человек с рефлексией особым образом "знает, что делает" – он это знает, с одной стороны, непосредственно, а с другой стороны, еще неким добавочным знанием, которое ему сообщает интериоризованный взгляд Других. Иногда в психопатологии мы этот феномен можем наблюдать в виде галлюцинаций или псевдогаллюцинаций: больной слышит, как некие голоса сообщают ему, что он делает. Это такая болезненная рефлексия, которая теряет интериоризированный характер и вторично экстериоризуется. Видимо, у здорового человека есть еще какие-то специальные механизмы, которые удерживают содержание рефлексии в интериоризованном состоянии, то есть, попросту говоря, напоминают, что воображаемых собеседников на самом деле нет.
Что мы имеем в результате рефлексии? (И что, возможно, теряем?) Прежде всего, имеем атомизацию. При коллективной деятельности рефлексия не нужна, как я писала выше, но обратим внимание, что когда рефлексии нет, возможна только коллективная деятельность. Ошибки ведь всегда есть, и кто-то должен их исправлять. Свои собственные действия я не могу исправить без рефлексии, это может сделать коллектив. А вот индивид с рефлексией способен действовать самостоятельно, его ошибки исправит рефлексия, и тут даже можно сказать грубее: их исправят внутренние собеседники.
Кроме того, в отсутствие рефлексии нет возможности корректировать коллективные представления. Я вообще не касаюсь в данном случае очень обширного вопроса о возникновении коллективных представлений, а именно мифов, ритуалов, систем тотемов, табу и пр. Я не вижу, как их дедуцировать из поршневской теории.
У меня получилась такая схема, в которой атомизация первоначальной социальности происходит практически неизбежно, по законам тех психологических механизмов, которые обслуживают социальность:
суггестия -> интериоризация суггестии -> [контрсуггестия] -> интериоризация коллектива (Других) -> рефлексия
Только контрсуггестия здесь стоит в скобках, потому что она, насколько я понимаю, возникает не сама собой, а потому что такой запрос возник в изменяющихся условиях. Что касается речи, то она, по-видимому, возникает на этапе контрсуггестии. Очевидно, что она также способствует интериоризации Других.
Атомизация – это то направление эволюции, по которому и ныне движется человеческий вид. Это направление одновременно и биологическое, и культурное. Я не знаю, обеспечивается ли оно у современных людей какой-либо биологической изменчивостью. Вообще говоря, это маловероятно, но полностью не исключено. Однако, поскольку атомизация – это результат работы контрсуггестивных механизмов, которые и доныне действуют явным образом, она появляется сама собой. Она – неизбежный итог развития человека. Что касается культурной эволюции, то эволюцию культур от социальных к атомистическим мы не только можем наблюдать в данных истории за последние 5 тысяч лет, особенно в Западной Европе, но и ощущаем ее сейчас на своем собственном обществе. Еще лет 200 назад русская культура почти не была атомистична, а сейчас нашу культуру раздирают две силы: одна требует атомизации, другая ей сопротивляется. Типичные западные культуры – английская, французская, шведская – продвинулись по пути атомизации далее нас. Насколько могу судить, некоторые западные, например, испанская, находятся на сравнимом с нами уровне. А вот восточные и южные существенно менее атомизированы. Американская культура имеет в этом смысле достаточно любопытную историю: она началась не с коллективной стадии, первые переселенцы были уже представителями атомизированного социума. Но, видимо, там имела место заметная вторичная коллективизация, хотя наверняка судить не берусь.
Самый интересный феномен – еврейская культура, которая претерпела вынужденную атомизацию очень давно, по меньшей мере при рассеянии 1-2 веков, а говорят, и еще раньше. Сама по себе культура атомистической стать не могла, в те времена не было еще никаких предпосылок для этого (сейчас характерными чертами атомической культуры являются светскость, демократия, отсутствие национальной идентичности, большая роль права, денежный и, предположительно, даже виртуально-денежный характер экономики). Но, безусловно, атомизировалось сознание отдельных людей. О какой интериоризованной суггестии можно говорить, когда соплеменников вокруг намного меньше, чем не соплеменников? Наоборот, в такой среде суггестию нужно как можно быстрее вытормаживать и заменять индивидуальным сознанием. И сейчас, как можно наблюдать, евреи представляют более атомизированное сознание, чем, например, русские (их много и среди тех, кто работает на атомизацию русского общества). Однако еврейская культура в целом оказывается достаточно стойкой и удерживает некоторые черты коллективности, которые, насколько могу судить, разрушаются, когда атомизируются другие, менее стойкие культуры. В частности, во многих западных культурах происходит очень быстрый распад национальной идентичности и религии, в то время как у евреев уровень религиозности выше, чем можно было бы ожидать при такой длительной атомизации, а уж сохранение ими национальной идентичности – это, как всем известно, загадка, которую еще никто не разгадал.
Короче говоря, только рефлексивное Я мы можем назвать настоящим Я, тем, которое мы опознаем как Я современного человека. Еще ближе к идеалу Я атомизированное Я. Уточню на всякий случай, что рефлексия и атомизированность - это не одно и то же: довольно долгий период эволюции приходится на Я, которое уже рефлексивно, но еще не атомизировано; думаю, большинство из нас находятся на стадии, которую условно можно назвать "в конце рефлексивности, но до атомизированности".
Интересно, что в этом пункте концепцию Поршнева (от которой, правда, я отошла уже очень далеко, но уверена, что по-прежнему нахожусь в рамках ее идеологии) можно сблизить с некоторыми ницшеанскими идеями. Род человека действительно развивается от протолюдей к сверхлюдям. Во всем остальном, кроме этого утверждения, Ницше, судя по всему, ошибся. Мы видим, что сверхлюди будут предельно атомизированы. Нет оснований предполагать, что им будет свойственна какая-то особая воля к власти. Это будут много говорящие сами с собой и проводящие много времени в судах не религиозные и не имеющие национальности торговцы виртуальными деньгами.
7. Рефлексия и логика
Это сложный вопрос, к которому я подошла в этой статье два раза с двух разных сторон. И рефлексия, и индивидуальная логика противостоят суггестивному мышлению. В то же время рефлексия и логика – определенно не одно и то же. Какая между ними связь? Тут нам никакая теория Поршнева не поможет.
Возможна ли рефлексия без логики и логика без рефлексии? Рассмотрим.
Логика без рефлексии – означает логические умозаключения в общении между членами коллектива. Это, видимо, возможно, но только как единичный акт. В нашем примере со спором первобытных охотников один говорит А, другой говорит не-А. Более того, если у вожака не слишком развиты собственные рефлексия и логика – а, я думаю, эти свойства были характерны отнюдь не для вожаков – то вожак и сам мог на протяжении недолгого периода утверждать и А, и не-А, что при достаточной сложности среды вполне объяснимо. Тогда естественное умозаключение реципиента, обладающего способностью к логике, таково: "Это невозможно". Это именно единичное действие ума, за которым, в общем случае, ничего не следует. Состояние нервной системы в такой ситуации обычно генерализованно возбужденное, в павловской школе оно называлось "сшибка". Если собаке дать две взаимоисключающие команды, она начнет возмущенно лаять. Впрочем, возможно торможение. В теории Поршнева мы скорее должны предполагать, что у протолюдей в таком случае возникал ступор (пароксизмальная контрсуггестия, задачей которой было оградить систему от катастрофы противоречивых команд). Короче говоря, система, получив противоречивые сигналы, приходит в патологическое состояние. Но что касается системы с логикой и с речью, то она, вероятно, именно за счет способности совершить умозаключение могла выходить из патологического состояния – будь то ступор или возмущение. Выразив несогласие в словах (это возможно даже на уровне слов-монолитов – "дык туда или сюда, а?"), нервная система успокаивается. Во время ступора даже может появиться внутренняя речь в той же функции.
Однако далее единичного умозаключения такая логика не идет. Правда, даже единичного умозаключения в данном случае достаточно для освобождения от суггестии, то есть освобождающую функцию индивидуальной логики мы все равно видим, так что в принципе мы можем сказать, что логика может возникнуть без рефлексии, на этапе суггестии и самого начала контр-суггестии. Далее, для ее удержания нужен развитый язык, которого на столь ранних этапах вроде бы не было. В дескриптивном языке, по Попперу, она удерживается уже его внутренними законами.
Вообще, существенное свойство логического мышления – оно может быть коллективным, причем не менее, чем суггестивное. Один член коллектива сказал: "Весной мамонты идут на север". Второй член сказал: "Сейчас весна". Третий заключил: "Сейчас мамонты идут на север". Это модус поненс, который реализовался на трех людях. Конечно, если рассуждать формально, то умозаключение по modus ponens здесь делает только третий субъект, но для осуществления полноценного мышления нужны все трое. Мы ведь еще даже не касались проблемы, насколько сложно выйти из-под суггестии к простому восприятию реальности! То есть роль второго, да и первого не так проста, как может показаться. Вожак услышал третьего, при этом совершенно не разбираясь, каким образом сделан вывод. Для деятельности важно коллективное мышление. При деятельности оно и эффективно. Кто-то мог добавить другие посылки и потом еще кто-то – сделать следующие выводы. Отсюда мы делаем вывод, что единичное логическое умозаключение не выводит человека к полной свободе от коллектива, хотя безусловно оно делает его свободным от суггестии.
То есть, скорее всего, роль логики следует резюмировать так: она выводит из суггестии, но не из коллектива, потому что логическое мышление бывает и индивидуальным, и коллективным.
Что касается рефлексии, то она выводит из-под власти коллектива, как то было подробно показано выше, но не из-под власти суггестии. Это делается тем более понятно, если учесть, что она начиналась с интериоризации. Это была интериоризация не суггестии, а Других, но ясно, что четкую границу провести нельзя, да и в принципе нельзя интериоризовать Других и оставаться при этом совершенно свободным от их суггестии; мы предположили, что на этапе возникновения рефлексии суггестия интериоризируется вместе с контрсуггестией. Мы и у современных людей можем наблюдать, что сильная склонность к рефлексии сочетается с такими элементами поведения, которые можно объяснить только постоянной напряженной борьбой между суггестией и контрсуггестией. Причем, поскольку рефлексирующий индивид обычно достаточно отдален от коллектива, драматические сражения между суггестией и контрсуггестией обычно разворачиваются в одиночестве. Внешне некоторые такие индивиды весьма напоминают страдающих психическими заболеваниями. Некоторые из них получают диагноз "гебефрения" (или подобное ей расстройство), но большая часть, попадая в коллектив, где напряженность рефлексии снижается, адаптируются. Я сама в молодости прошла через подобные личностные тряски. Хорошо помню, как я в одиночестве спорила с образами значимых других и как эти споры тотчас выключались в коллективе. Я была очень рефлексивным и суггестивно-контрсуггестивным подростком. Вылечило меня от этого мышление, то есть та же логика, если брать ее в широком смысле.
Тем более рефлексия прекрасно совмещается с тем, что мы выше назвали "суггестия в широком смысле", то есть с глубоко интериоризованными ценностями, шаблонами мышления, мировоззренческими парадигмами и тому подобным. Причем речь не о простой рефлексии типа "я сейчас печатаю" – так как ясно, что такая рефлексия просто не пересекается с моей мировоззренческой парадигмой и поэтому с ней сочетается – а о ценностной и мировоззренческой рефлексии. Рефлексия не затрагивает вопроса об истоках вещей, она предназначена, насколько мы можем судить, прежде всего для того, чтобы корректировать ошибки. Если я совершаю мировоззренческую ошибку, то рефлексия позволяет мне ее понять, но она не меняет мировоззрения и не выводит меня из-под влияния референтной группы, которой я обязана своим мировоззрением.
Короче говоря, логическое мышление может быть коллективным, но не может быть суггестивным, а рефлексивное мышление может быть суггестивным, но не может быть коллективным. Логика направлена против суггестии, рефлексия – против коллективного мышления. Действуя вместе, они дают тот вектор, который характерен для мышления современного человека – вектор на индивидуальное логическое мышление. Именно вместе они способны дать мышлению свободу. Рефлексия играет в этом подчиненную роль, но она необходима: благодаря ей современный человек имеет содержательный внутренний мир. Если бы не этот внутренний мир, то, как мы видели выше, логическое мышление ограничивалось бы единичными актами. Однако благодаря рефлексии оппоненты и потенциальные партнеры интериоризуются, что дает возможность удерживать многозвенные логические цепи. Именно такой расклад мышления современного человека дал мне возможность написать эту статью, для которой мне пришлось удержать в себе немало чужих мыслей и провести между ними много актов сравнения и вывода.
Вместе взятые рефлексия и логика могут быть названы Я, или сознанием, современного человека.
Литература
1. Марков А. Интересные факты по эволюции гоминид, установленные в последние годы (1997-2004). http://www.evolbiol.ru/human2.htm (М., 2009).
2. Марков А. Происхождение и эволюция человека. Доклад. http://macroevolution.narod.ru/human.htm (М., 2009).
3. Пиаже Ж. Построение объекта и пространственных отношений. / Психология интеллекта. М (и др.), Питер, 2003.
4. Поппер К. Эволюционная эпистемология / Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. М., Эдиториал УРСС, 1996
5. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). М.: Мысль, 1974.
6. Рогинский Я.Я., Левин М.Г. Антропология. М.: Высшая школа, 1963.
7. Фрейд З. Психология масс и анализ человеческого Я. М.: АСТ, 2004.
8. Фрейд З. Разделение психической личности / З. Фрейд. Введение в психоанализ: Лекции. М., "Наука", 1989. С. 334-349.
9. Хайфилд Р. От неандертальца к кроманьонцу // Газета, 03.10.06.
|
|
